Взвейтесь, соколы, орлами!

14_01100-летию организации российских скаутов посвящается…

Есть у моих сверстников единые для нас точки отсчета времени, поделившие нашу жизнь на разительно отличающиеся периоды. Я не о возрастных, которые можно уподобить извечному циклу в природе — весна, лето, осень… Мое поколение подразделяет свою биографию на довоенную, военную и ту часть жизни, которая прожита без войны. У моих родителей были свои грани: первая мировая война, революция, война гражданская, эмиграция… И незаживающей раной в судьбе обоих поколений осталось сегодня уже стирающееся от частого употребления слово, страшное понятие — репрессия.

Рассказ о далеком сегодня времени, когда я был скаутом, я решил начать с упоминания об этих сломавших судьбы и унесших тысячи и тысячи моих сверстников жестоких гранях. В июне 1941-го почти совпавшая по времени с началом войны массовая репрессия в Прибалтике, где осталось мое детство, как бы поделила мою судьбу на разные жизни, и только неперерубленная ниточка воспоминаний соединяет такое разное, такое несхожее. Скаутом я был в «той» жизни.

В Эстонии, где прошло мое эмигрантское детство, к русской диаспоре правительство относилось достаточно лояльно. Существовали русские школы и гимназии, православные приходы и монастыри, выходила в свет русская газета, издавались русские книги. Но сама Россия от прибалтийских стран была отделена государственной границей, и, не имея возможности вернуться на родину, эмигранты надеялись, что сделать это когда-нибудь смогут их сыновья и дочери. Не должна советская власть переносить ненависть к русской эмиграции на детей. Так казалось тогда, в это верили. Поэтому, как и тысячи оказавшихся за рубежом соотечественников, отдавая дань уважения приютившей их стране, родители мои хотели, чтобы, будучи на чужбине, их дети тяготели к России, которую сами они продолжали любить, в которую верили.

Но как бы любое государство не относилось к проживающим в стране национальным меньшинствам, естественно, на первом месте всегда остается своя коренная нация, своя культура, свои обычаи, свой язык. Первое поколение эмигрантов корнями привязано к своему отечеству, дети их уже легко адаптируются в среде, для родителей чуждой, третье поколение ассимилируется. Был у меня друг детства из эмигрантской семьи, после войны оказавшийся в Австралии, где женился на англичанке, и всю оставшуюся жизнь провел вдали от родины. Будучи тяжелобольным, перед смертью он забыл все языки, которые знал, кроме родного русского, но ни жена, ни его дети не могли понять, что он хотел им сказать перед кончиной… Покидающих сегодня навсегда родину то, что для их внуков она будет чужой, это, очевидно, не столь заботит. Для первой волны русских эмигрантов сама мысль об этом была трагедией.

Усилиями старшего поколения через организацию русских скаутов мальчишкам и девчонкам тогда прививались лучшие свойства, присущие среде, из которой вышли их родители, и во многом благодаря тому, что я и мои сверстники были скаутами, мы тяготели к России. Но в то же время были верны заповедям интернациональной скаутской организации, существовавшей на всех континентах.

Набегающие на прибрежный песок волны Балтийского моря, глядящие в небо Эстонии гранитные валуны, сланцевые карьеры… Иногда кажется, что всё окружавшее меня в детстве — сон, и то, что происходило когда-то со мной, было с кем-то другим. Но смотрю на запечатлевшие то прошлое фотографии, беру в руки выцветшую фотокарточку, с которой глядит на меня беспечный мальчишка с косо повязанным на шее светлым скаутским галстуком, и словно слышу: «Это твое детство… Я — это ты, и всё, что было с тобой, станет со мной. Всё еще немногое оставшееся светлое и всё последующее трагичное…»

Кусочек светлого и далекого детства — моё пребывание в скаутах. Младшие ребята в дружине именовались «волчатами», старшие принимали присягу и торжественно посвящались в скауты, самые старшие носили название «роверов». Все мальчики-бойскауты, и девочки-герлгайды ходили в рубашках цвета хаки с погончиками и повязывали галстуки. Младшие — желтого цвета, старшие — синего, у роверов  — синие галстуки были с каймой. Скауты носили пилотки, «волчата» — круглые шапочки с козырьками, девочки — темные береты. К головным уборам крепилась скаутская эмблема — лилия.

В систему воспитания органично входила игра, отсюда термин «волчата» из киплинговского «Маугли», друзьями которого в детстве были игривые, но умевшие за себя постоять самые юные представители стаи. Вожак Акела (имя тоже позаимствовано из знаменитой «Книги джунглей» Киплинга) учил нас тому, что должны уметь все скауты: ориентироваться в лесу, разжигать костер, делать шалаш, различать следы… Учились мы завязывать морские узлы, сигналить флажками, ходить строем. Многое было от игры «в индейцев», что-то от кадетских корпусов.

Девиз скаутов — призыв: «Будь готов!». Те, кто в двадцатых годах создали в СССР пионерскую организацию, позаимствовав этот клич у скаутов, со временем конкретизировали его применительно к пионерам: «К борьбе за дело Ленина, Сталина будь готов!» А идеалом для юных ленинцев определили Павлика Морозова. Будучи взрослым и имея своих детей, я не раз убеждался, как довлела «борьба за дело» над пионерией и комсомолом. Игра во взрослых, канцеляризм, стандартные «мероприятия» вызывали у подростков не только скептицизм к тому, что того заслуживало, но и негативное отношение к высоким понятиям. И я вспоминал скаутское движение, где не было ни казенщины, ни формализма, ни скуки.

Очевидно, трогательные воспоминания о моем пребывании в скаутах сохранились в моем сердце еще и потому, что начальником скаутской дружины в рабочем поселке Кивиыли (теперь это город), где с начала тридцатых годов до рокового сорок первого жила наша семья, был мой отец Николай Александрович Макшеев*.

Нет, в дружине он не уделял мне больше внимания, чем другим мальчишкам и девчонкам, носившим скаутские галстуки, но даже, не будь он моим отцом, всё равно я до конца своих дней сберег бы светлую память о том, кто расходовал столько много сил и времени на детей, чьи родители оказались за пределами обнесенной колючей пограничной проволокой их и его Родины. Никто ему за это не платил, занимался он со скаутами по воскресным дням и после работы на заводе. Помню, каким утомленным он приходил домой после заводской смены, помню его усталые глаза, его пропахший бензином, прожженный соляной кислотой рабочий комбинезон… Этот комбинезон, зимняя отцовская шапка и старенькое мамино пальто спасали потом меня от холодов, когда я осиротел в Сибири. Всё остальное немногое, что мы с мамой привезли с собой в ссылку, в первую же зиму променяли на картошку и хлеб… Но это не спасло ни маму, ни мою сестренку от голодной смерти.

Отец, отец… В постановлении о твоем аресте, которое я прочел полвека спустя, написано: «Является офицером белой Армии, участвовал в боях на юге СССР против Красной Армии… Служил также в царской армии у генерала Брусилова, от которого имеет отличия: Станислава 3 степени, Владимира 4 степени, Анну четвертой степени…» Внизу сделана приписка: «Начальник скаутов».
Значит, и за это тебя. За скаутов…

В сборнике «Русские скауты»**, изданном в Сан-Франциско в 1969-м году (книга эта имеется в Томском скаутском центре), есть упоминание о русских скаутах в Кивиыли. В частности, один из приказов (№ 276) Старшего Русского Скаута, ныне покойного Олега Ивановича Пантюхова, жившего в США с 1922-го по 1954-й год. В приказе сказано о самоотверженности скаутов при тушении пожара на сланцеперегонном заводе в Кивиыли летом 1934-го года, и приводится выдержка из донесения начальника Кивиыльской скаутской дружины, т.е. моего отца: «Каждый из них (скаутов) в отдельности и все вместе, гася огонь огнетушителями, закрывая краны трубопроводов, поливая водой баки-цистерны с бензином, чтобы не взорвались, срывая электрические провода, ухаживая за ранеными и т.д., действительно беззаветно рисковали своей жизнью и спасали не только достояние завода, но и жизни женщин и детей, так как взрыв мог бы быть грандиозным, если бы огонь не был вовремя ликвидирован».

Воздавая должное скаутам в Кивиыли, О.И.Пантюхов резюмирует: «У нас, скаутов, лучшая награда — это чувство исполненного долга нашего. Однако, в память этого боевого дня скаутского я утверждаю скаутские медали «За подвиги самоотвержения» на зеленой ленте героям — участникам в тушении пожара».
Хорошо помню этот пожар. Тем июньским утром я играл возле дома в войну с соседскими ребятишками, и вдруг мы услышали завывший в неурочное время заводской гудок. А над заводом, к которому вела улица, где мы жили, уже висел дым. Не белесый или ядовито-желтый, который всегда лениво выползал из трубы, а густой, черный, жадно рвущийся из-под теснящей его крыши завода. Тяжелея, он тянулся к огромным бензиновым бакам у фабричного забора, куда вела наша улочка, и рваными клочьями, обессилев, таял за дорогой. И уже кто-то сорвался в крике: «Пожар!» Уже бежали к заводу рабочие, запричитали, сзывая ребятишек, матери, Пожилой шахтер в незаправленной рубахе на ходу крикнул — женщинам с детьми уходить из поселка, если огонь дойдет до баков, всем крышка! Родителей моих не было дома — мама ушла в лавку за хлебом, отец работал в первую смену на заводе.

Напуганные женщины бежали по уводившей из поселка железной дороге. Соседка схватила своих мальчишек, старшего тянула за руку, младший Мишка не поспевал. Она посадила его на плечи и, сутулясь, тяжело семенила по насыпи. Мишка был без соколки, в одних трусиках, и его маленькая загорелая спина все время маячила впереди. Отставая, я подбегал с деревянным ружьем, которым только что играл, и снова начинал отставать. Сгоняя с насыпи беженцев, промчалась дрезина с пожарными, тянулись в сторону Нарвы провисающие вдоль дороги провода, негромко гудел телеграфный столб, к которому я устало привалился, а позади прерывисто, из последних сил звал на помощь завод. И вдруг я подумал о маме — она тоже осталась там, наверное она ищет меня. Я хочу быть с мамой.

Беженцы уходили все дальше, катили перед собой коляски, ехали на подпрыгивающих между рельсами велосипедах. Палило солнце, сохло во рту, я шел все быстрей, быстрей. Шел обратно. Потом побежал. Бежал по пропахшим поездом смоляным шпалам, спотыкаясь, бежал домой, а в ушах стоял неумолчный осипший крик заводского гудка…

Когда же это было — словно вымерший поселок, бледнеющий дым, вдруг возникшая тишина? И мы бежим по пустынной, совсем пустынной улочке. Бежим навстречу друг другу. Мама и я.

Мама присела, раскинула руки, я прижимаюсь к ее мокрому от слез лицу. Деревянное ружье, которым я играл в войну, валяется на дороге…

У меня сохранилась фотография того пожара. На снимке он не кажется страшным. Но, если б огонь дошел до баков с бензином, от завода и прилегающих к нему домов и бараков вряд ли что-нибудь осталось. Как и от тех, кто спасал от огня и завод и людей.

Это воспоминание о пожаре живет во мне наряду с другими светлыми и печальными воспоминаниями о той далекой, неизвестной сегодняшнему поколению, жизни. Помню скаутские сборы и игры, помню походы по дорогам Эстонии. Полосатые верстовые столбы, крестьянские мызы, корабельные сосны на приморских дюнах, голубые ягоды можжевельника… Вспоминаю, как однажды ходили к Пюхтицкому монастырю. Вечером, не дойдя до места, в сумерках остановились биваком на ночлег. Потрескивал костер, пахло печеной картошкой, отходящим ко сну лугу, наступающей осенью, и откуда-то издалека, навевая покой, плыл в прохладном воздухе сзывающий на вечернюю молитву колокольный звон. А наутро, выбравшись из палаток на мокрую от росы траву, мы увидели за далеким лесом на горе в лучах поднимавшегося солнца изумрудные купола и кирпичные башни монастыря. И сегодня словно воочию вижу то утреннее небо, монастырские маковки, сияющие золотом кресты… И вспоминаю друзей детства — скаутов, с которыми вместе ходил в походы, учился, пел скаутские песни и был счастлив. Счастье, о котором не думал тогда и осознал уже потом, когда всё ушло в прошлое, как тот оставшийся за перевалом сияющий монастырь.

И еще одно воспоминание — граница с Россией. Два ряда мокрых от моросящего дождя пограничных столбов, два ряда стальной колючей проволоки… По эту сторону Эстония, по ту — Россия. Отец, привел меня сюда, чтобы показать частицу русской земли. Мы долго шли сюда пешком, плыли на катере по Нарове, и вот, сойдя на берег, молча стоим у пограничной полосы. Рядом старое кладбище с гранитными надгробиями, лютеранскими и православными крестами. Неподалеку крыши какой-то деревни, а перед нами — Россия. Такие же березы и ели, такие же вросшие в землю валуны, такие же желтые и уже отцветшие одуванчики… Это Родина моих родителей, и хотя я вырос на эстонской земле, это и моя Отчизна. С низко нависшего неба сеет дождь, капли его копятся на похожих на тернии колючках пограничной проволоки и, сорвавшись, беззвучно падают на русскую и эстонскую землю. Лицо отца мокро от дождя. А может быть от непрошеных слез?…
Тянется в далекое нить воспоминаний, рвется от безжалостного времени, но держусь за эту истонченную нить, снова и снова возвращаюсь туда, куда может вернуть только память.

Вот я иду в строю вместе со скаутами по улице поселка, где осталось наше общее детство. Впереди развернутое скаутское знамя, которое хранится в нашем штабе, маленькой комнате в потемневшем от заводского дыма бараке. Но сегодня праздничный день, мы идем на смотр, и запевала в лихо сдвинутой набок пилотке запевает:

— Взвее-ейтесь, соколы, орлами,
полно горе горевать.

Строй радостно подхватывает:

— То ли дело под шатраами
в поле лагерем стоять…
У нас нет ни горна, ни барабана, есть только наши песни.
То ли де, то ли дело
под шатраами…

Улыбаются встречные, отдает честь старичок в галифе и высоких начищенных до блеска сапогах, бегут вслед уличные ребятишки. Шагающий возле знамени вожатый отходит в сторону и придирчиво оглядывает нас: «Левой, левой, левой!»
Мы чеканим шаг, мы — русские скауты. Левой! Левой! Будьте готовы! Будьте готовы к испытаниям, которые выпадут на вашу долю. Левой! Левой! Левой!

В Европе война. Фашисты заняли Чехословакию, разгромили Польшу, война всё ближе к нашим порогам. Если фашисты нападут на Россию, наши отцы будут сражаться за нее. Они эмигранты, но в трудный час они постоят за свое Отечество, они научили нас любить Россию. Левой! Левой! Левой!

Участь наших отцов и матерей, оказавшихся после революции и гражданской войны за рубежом, зависела от судьбы страны, в которой они нашли пристанище. Есть в русском фольклоре образ конного витязя, остановившегося в раздумье на перепутье у придорожного камня с выбитыми на нем письменами: «В правую сторону пойдешь — останешься жив, но конь твой будет мертв, влево пойдешь — конь будет жив, а сам погибнешь, прямо пойдешь — не сдобровать ни тебе, ни твоему коню… Есть в этом предсказании нечто вещее для всех русских эмигрантов.

В прибалтийских республиках на их долю выпала не только вторая мировая война, но и массовые репрессии накануне ее. Когда осенью 1939 года после заключения договора между Германией и СССР, определившего, в частности участь Эстонии, Латвии и Литвы, более восьмидесяти тысяч остзейских немцев спешно покидали прибалтийские страны, многие их них звали с собой на Запад русских эмигрантов. Они знали, что вскоре прибалтийские государства станут советскими, и русских эмигрантов ждет участь миллионов людей в России — Гулаг. Уехали с немцами единицы. Остальные остались. Мой отец сказал дома маме: «Никуда не поедем. Разделим судьбу с Россией. И пусть наши дети живут в России». И участь его, как судьба тысяч таких же, как он, трагична.

Летом сорокового по рельсам Эстонии загрохотали воинские эшелоны с Востока, замелькали проходившие мимо заводского поселка открытые товарные вагоны с красноармейцами, платформы с танками и орудиями, запахло махорочным дымом, кавалерийскими лошадьми. Русская речь, серые шинели, красные флаги над крышами…

Завидев остановившийся на железнодорожной станции воинский состав, мы, мальчишки, бежали к бурым вагонам, из которых, навалившись на брусья, с любопытством смотрели на нас советские солдаты.

— Товарищ, дайте, пожалуйста, звездочку с пилотки, — просим мы.
Скаутской дружины больше нет. Вместо скаутских значков многие ребята нацепили красные звездочки с серпом и молотом, и поем мы уже не про соколов, а «Широка страна моя родная…»

А июньским утром сорок первого по всей Прибалтике солдаты-энкаведешники погнали под конвоем на железнодорожные станции тысячи людей. Женщин и детей загнали в одни товарные вагоны, мужчин — в другие. Эстонцев, латышей, поляков, евреев, русских эмигрантов… Расстилая вдоль насыпи паровозный дым, застучали по рельсам железнодорожные составы, увозя на восток «социально опасных» и «социально вредных». Через неделю навстречу эшелонам с репрессированными загрохотали тяжелые воинские составы. Началась война, но отцов наших везли не на фронт, а в концлагеря. Нас с матерями, братишками и сестренками — в ссылку в Сибирь… Когда-то впервые я увидел Россию сквозь колючую проволоку границы, к которой меня провел отец, чтобы показать грань, за которой начинается родина. Теперь второй раз я видел Россию с вагонных нар через забитое железной решеткой окошечко. Мелькали телеграфные столбы, поля и перелески, шлагбаумы на переездах, жестко потряхивало вагоны, всё дальше и дальше была маленькая страна у Балтийского моря, где осталось невозвратное…

Сколько прошло с той поры? Половина века, жизнь поколения. Смотрю на фотографию, которой больше шестидесяти лет. Вот мы у школы, где я когда-то начинал учиться. Русские скауты. Дети эмигрантов — бойскауты и герлгайды. Те, кого давно уже нет, и те, кто еще живы сегодня. Вот этого мальчика тогда увезли в ссылку, и этого, и этого, и того, который рядом с ним. И того, который возле знамени тоже. Второй слева я. Мы вместе были в том долго, долго шедшем за Урал, эшелоне. Мы все осиротели в Сибири, а тот мальчишка умер там в сорок втором. А вот этот старший не был в ссылке, его взяли на фронт, и он погиб, этот тоже не вернулся с войны, и девочка, которая выглядывает из-за его плеча, также погибла. А эту немцы угнали в Германию…

Мы обещали быть всегда готовыми, обещали любить Отечество, быть смелыми, честными, защищать слабых. Но на нашу долю выпало и то, к чему мы не были готовы.

14_02s

Мы прошли свою дорогу. У кого-то она оказалась долгой, у кого-то совсем короткой. Но в каждом из нас в отпущенной нам жизни осталось что-то от скаутов, которыми мы были.

——————————————————

* Николай Александрович Макшеев за заслуги в скаутском движении награжден Орденом Белого Медведя. Этот орден вручил начальник отдела Национальной организации русских скаутов в Эстонии генерал-лейтенант А.К. Байов.

** В упомянутом выше сборнике «Русские скауты» есть раздел поэзии, в котором опубликовано свыше 40 стихотворений, написанных русскими скаутами либо скаутам посвященных. 4 стихотворения принадлежат перу Марии Карамзиной и Константину Кульневу. Под текстами стоят лишь фамилии, о самих авторах ничего не сказано. Хочу восполнить этот пробел, поскольку знал этих людей, они были друзьями моих родителей.

Мария Владимировна Карамзина – жена Василия Александровича Карамзина, потомка брата известного историографа и писателя Н.М. Карамзина, помимо того, что писала стихи, хорошо рисовала. Переписывалась с И.А.Буниным, с которым встречалась, когда тот в 1938 году приезжал в Эстонию. В 1941 г. муж М.В. Карамзиной был арестован и расстрелян в Таллиннской тюрьме. Сама она во время массовой репрессии 14 июня 1941 года вместе с двумя сыновьями была выслана в Сибирь, где и умерла в мае 1942 года.

Константин Кульнев – потомок героя Отечественной войны 1812 г. генерала Я.П. Кульнева. В 1941 г. арестован и сгинул в Гулаге.

Вадим Макшеев

Запись опубликована в рубрике История, Круг, Отряд, Родителям, Руководителям. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий